Книга Молчание ягнят — цитаты и афоризмы (500 цитат)

Книга Молчание ягнят — это захватывающий и жуткий триллер, который окунет читателя в мир психологического напряжения и ужаса. Главная героиня, молодая агентка ФБР, должна разоблачить серийного убийцу, известного как «Буффало Билл». Она вынуждена обратиться за помощью к заключенному-маньяку, известному как «Ганнибал Лектер». В процессе своего расследования она сталкивается с опасными играми ума, где каждая деталь может оказаться ключом к разгадке или смертельной ловушкой. В этой книге присутствуют все элементы психологического триллера: зловещая атмосфера, запутанный сюжет и неожиданные повороты. Книга Молчание ягнят — цитаты и афоризмы в данной подборке.

Как змея гробовая, он в клетке из ребер живет, укрываясь средь листьев сухих, что остались от мертвого сердца.

Как змея гробовая, он в клетке из ребер живет, укрываясь средь листьев сухих, что остались от мертвого сердца.


По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи, я должна искать и найти существо, что живет слезами других.

По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи, я должна искать и найти существо, что живет слезами других.


И тиф, и лебеди – от одного творца...

И тиф, и лебеди – от одного творца…


Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле. Умение лавировать – вот что нам здесь понадобится более всего.

Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле. Умение лавировать – вот что нам здесь понадобится более всего.


Император Марк Аврелий призывал к простоте. Первый его принцип: о любом предмете прежде всего спроси, что он являет собой, каково его строение, какова его причинная сущность.

Император Марк Аврелий призывал к простоте. Первый его принцип: о любом предмете прежде всего спроси, что он являет собой, каково его строение, какова его причинная сущность.


Научи нас любви, научи равнодушию. Научи нас спокойствию и тишине.

Научи нас любви, научи равнодушию. Научи нас спокойствию и тишине.


Память, офицер Старлинг, – это единственное, что заменяет мне вид из окна.

Память, офицер Старлинг, – это единственное, что заменяет мне вид из окна.


Прежде всего не навреди.

Прежде всего не навреди.


По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи, я должна искать и найти существо, что живет слезами других.

По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи, я должна искать и найти существо, что живет слезами других.


Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле.

Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле.


Как знать философам, что меж собой гадают, В каком огне сей бренный мир сгорит, Не тот ли это жар, что день за днем сжигает Досель нетленную красу ее ланит?


Со мной ничего не случилось. Случился я.


Фемида недаром слепа, и весы ее колеблются постоянно. Вам придется вновь и вновь выпрашивать у судьбы это благословенное молчание. Потому что Вами движет чужая беда, Вы видите чужую беду – и это заставляет Вас действовать. Но чужие беды нескончаемы, они существуют вечно.


Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле. Умение лавировать – вот что нам здесь понадобится более всего.


– До свидания, Клэрис, – произнес доктор Лектер. – Вы мне сообщите, если ягнята когда-нибудь замолчат?


Специфический запах пота, напоминающий козлиный, – это транс-три-метил-два-гексеновая кислота. Запомните: это запах, характерный для шизофрении.


Что им движет, Старлинг? Чем он озабочен в первую очередь? Для чего ему нужны эти убийства? Он завидует и домогается! Как мы обычно начинаем чего-то домогаться? Мы начинаем домогаться того, что видим повседневно…


Ничто не делает человека таким уязвимым, как одиночество. Разве что алчность…


Молчание тоже может таить насмешку.


Память, офицер Старлинг, – это единственное, что заменяет мне вид из окна.


У доктора Лектера на левой руке было шесть пальцев.


Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить.


Крофорд улыбнулся ей одними губами. Глаза его были совершенно мертвы.


Жизнь слишком скользкая штука, чтобы судить о ней по книгам.


Жизнь слишком скользкая штука, чтобы судить о ней по книгам, Клэрис. Злость представляется похотью, волчанка – крапивницей.


Это ужасно – быть умной, курсант Старлинг. Это может столько всего испортить…


По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи, я должна искать и найти существо, что живет слезами других.


– У вас есть какой-то способ, которым вы пользуетесь, когда хотите приободриться, вернуть самообладание? – спросил доктор Лектер. – Насколько я знаю – ничего такого, что бы помогало. Кроме желания достичь поставленной цели.


Красноватые искры в его глазах слетались во тьму зрачка, словно светлячки во тьму пещеры.


Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы контролировать ситуацию или нет. Командовать людьми.


Да, с этим трудно смириться: знать, что кто-то видит тебя насквозь, но при этом вовсе не желает тебе добра.


Я теперь поняла, что самое главное в мужчинах. Они должны быть забавны. Это, конечно, после денег и покладистости!


Она кивнула всем и улыбнулась несколько тускловато, не на полную мощность, надеясь, что правильно рассчитала количество ватт.


С чего мы начинаем завидовать? Конечно же, не с чего-то воображаемого. Зависть – грех очень земной: мы начинаем завидовать чему-то конкретному, осязаемому, тому, что видим каждый день.


Скучно. Ску-у-у-ш-но. Это ужасно – быть умной, курсант Старлинг. Это может столько всего испортить.


Ничто не делает человека таким уязвимым, как одиночество. Разве что алчность…


Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить.


Поиск решения сродни охоте – добившись результата, испытываешь жестокое, дикое удовольствие. Таков уж человек.


Император Марк Аврелий призывал к простоте. Первый его принцип: о любом предмете прежде всего спроси, что он являет собой, каково его строение, какова его причинная сущность.


Жизнь слишком скользкая штука, чтобы судить о ней по книгам, Клэрис.


Знаете, во время переписи один счетчик попытался меня квантифицировать. Я съел его печень с бобами и большим бокалом «Амарона». Отправляйтесь-ка назад, в свою академию, малышка Старлинг.


Вы променяли понятия добра и зла на бихевиористику.


Хорошо иметь дело с умным человеком, – думала Старлинг, – можно работать, не вызывая вражды.


У любого места на земле есть свое время суток, когда оно выглядит неотразимо. И каждый живущий неподалеку знает этот час и с нетерпением ждет его.


Глупость и равнодушие бьют сильнее всего, – так он сказал. – Используйте это время с толком, и оно многому вас научит. Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы контролировать ситуацию или нет. Командовать людьми.


Но он все равно не был похож на женщину. Он был похож на мужчину, готового в драке использовать не только кулаки и ноги, но и ногти.


Мир для меня более интересен, пока в нем есть Вы.


Крофорду не раз приходилось иметь дело с разгневанными женщинами. Он знал: в гневе они выглядят взмокшими и взъерошенными. Волосы на затылке торчат перьями, лицо идет пятнами, молнии не застегнуты. Все неприглядные черты вылезают наружу, словно под увеличительным стеклом. Старлинг и тут не изменила себе: она выглядела прекрасно, хотя зла была как черт.


Она смотрела ему вслед: пожилой человек, нагруженный тяжелыми чемоданами, в помятой одежде, с грязными от речной глины манжетами, шел домой – к тому, что ждало его дома. Сейчас она могла бы сделать ради него что угодно, даже совершить убийство. Это был лишь один из многих талантов Крофорда.


Голова в банке была отсечена точно под челюстью и смотрела прямо ей в лицо; глаза побелели от спирта, в котором голова хранилась. Рот раскрыт, язык слегка высунут и совсем серый. За эти годы спирт испарился настолько, что голова легла на дно сосуда и разложившаяся макушка шапкой выступала над жидкостью. По-совиному наклоненная к телу, она тупо уставилась на Старлинг. И даже дрожащий луч фонарика был не в состоянии хоть как-то преобразить эту застывшую маску смерти.


Несколько секунд там, перед клеткой, она ощущала, как чуждое сознание обшаривает ее мозг, словно медведь, забравшийся в летний домик, грубо скидывая и валя в кучу разложенные по полочкам вещи.


– О нет, нет… Это глупо и неправильно. Никогда не пытайтесь ответить остротой на остроту. Послушайте, попытка понять остроту и ответить на нее в том же духе заставляет собеседника совершить в уме поспешный и не относящийся к предмету беседы поиск, резко нарушающий настрой. Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протекает. Вы начали прекрасно, вы были учтивы сами и правильно воспринимали ответную учтивость, вы добились ответного доверия, сказав правду, какой бы неловкой она ни была, о том, что вам крикнул Миггз, а затем ни с того ни с сего грубо перешли к опроснику, неостроумно сострив мне в ответ. Так у вас ничего не выйдет.


– Да, обычно ММП, тест Роршаха не приходилось, – ответила она. – Еще проводила ТАТ, а детям давала Гештальт-тест Бендер.


Научи нас любви, научи равнодушию. Научи нас спокойствию и тишине.


Девочке нужны новые туфли, – произнес он. – А моей девочке никакие туфли уже не нужны.


Вариаций Гольдберга в исполнении Гленна Гульда.


«Глупость и равнодушие бьют сильнее всего, – так он сказал. – Используйте это время с толком, и оно многому вас научит. Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы контролировать ситуацию или нет. Командовать людьми».


Первый его принцип: о любом предмете прежде всего спроси, что он являет собой, каково его строение, какова его причинная сущность.


Именно таким он и остался в памяти Старлинг. Одно-единственное мгновение, когда он ни над кем не насмехался, никого не дразнил. Стоял в своей ярко освещенной белой клетке, изогнувшись, как танцовщик, вытянув вперед руку и чуть склонив голову набок.


«Эх ты, мышка из сраного домишка! – подумала Старлинг, не вполне еще освободившись от арканзасской манеры выражаться. – Тупик. Ничего себе «валентинка»!»


Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле. Умение лавировать – вот что нам здесь понадобится более всего.


Она слегка взбила волосы и отряхнулась. Не было нужды наряжаться, чтобы хорошо выглядеть, – она прекрасно это знала.


У любого места на земле есть свое время суток, когда оно выглядит неотразимо.


На благодарность у людей память ох какая короткая.


– Девочке нужны новые туфли, – произнес он. – А моей девочке никакие туфли уже не нужны.


Да, с этим трудно смириться: знать, что кто-то видит тебя насквозь, но при этом вовсе не желает тебе добра.


Доктор Лектер развлекался, его феноменальная память в течение многих лет позволяла ему находить себе развлечения, стоило только захотеть. Ни страхи, ни стремление к добру не сковывали его мышление; так физика не смогла сковать мышление Мильтона.


Со мной ничего не случилось. Случился я. Вы не можете свести меня всего лишь к некоторому комплексу воздействий.


Глаза доктора Лектера карие, с красноватым оттенком, почти вишневого цвета, и, когда отражают свет, в них загораются красные огоньки. Создается впечатление, что эти огоньки искрами слетаются к зрачкам.


Крофорд, всегда точно знавший, чего он хочет, прекрасно отдавал себе отчет в том, как хочется ему быть всезнающим и мудрым. И он прекрасно понимал, что человек пожилой, стремящийся всегда казаться мудрым, может переиграть, переборщить, притвориться, а ложная мудрость смертельна для молодых, поверивших фальшивому наставнику. Поэтому он говорил очень взвешенно и только о том, что ему было хорошо известно.


Старлинг жила академией и за счет академии. Ее главным оружием все те годы, когда ей вообще некуда было податься, были экзамены. Только там она могла по-настоящему проявить себя.


По уровню образования, уму, напористости, не говоря уж о внешней привлекательности, Старлинг не уступала никаким сенаторам, включая Рут Мартин, но все-таки было в ней что-то такое, и она знала это.


Сейчас тоже так, только еще хуже: жизнью рискуешь, отправляясь в больницу.


Она расслышала металлический скрежет в его голосе и подумала: интересно, как давно он разговаривал с кем-нибудь в последний раз?


Клэрис Старлинг была возбуждена и вымотана до предела, держалась лишь усилием воли.


Любопытно, как человек, наделенный даром руководить людьми, зачастую оказывается недостаточно проницательным.


Как знать философам, что меж собой гадают, В каком огне сей бренный мир сгорит, Не тот ли это жар, что день за днем сжигает Досель нетленную красу ее ланит?


На многих из них ей было совершенно наплевать, но мало-помалу она поняла, что невнимание и невосприимчивость бывают иногда сознательно избранным средством оградить себя от боли и часто неверно понимаются как отсутствие глубины и безразличие ко всему и вся.


Глупость и равнодушие бьют сильнее всего.


Бывают такие дни, когда просыпаешься совершенно другим человеком.


У чувства благодарности короткий век…


Ничто не делает человека таким уязвимым, как одиночество.


Имаго – это образ родителя, захороненный глубоко в подсознании с самого детства и связанный с инфантильным аффектом. Слово это означало восковое изображение – бюст предка, который древние римляне несли во время похоронной процессии.


У многих шизофреников, а особенно у страдающих паранойей, бывает именно эта специфическая галлюцинация – что ими управляет чуждый разум.


Будьте открыты восприятию иного – и он сам проявит себя.


Я хочу, чтобы вы видели только результат, Старлинг, сосредоточились на нем. Только он имеет значение.


Пули ППД – повышенного поражающего действия – страшная штука. В отличие от обычных револьверных пуль они имеют оболочку, причем с полой головкой. Бронежилет они, конечно, не пробьют, но попадание в голову смертельно, а руку или ногу изуродует страшно.


Это термин из почившей в бозе веры в психоанализ. Имаго – это образ родителя, захороненный глубоко в подсознании с самого детства и связанный с инфантильным аффектом. Слово это означало восковое изображение – бюст предка, который древние римляне несли во время похоронной процессии… Даже флегматичный Крофорд должен увидеть некую символику в коконе насекомого.


И вам очень не хочется думать, что вы – как все, правда? Это вас уязвляет. Еще бы! Нет, вы совсем не как все, офицер Старлинг. Вы только боитесь быть такой. У вас какие бусины, семимиллиметровые?


Редчайшая форма полидактилии.


По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи, я должна искать и найти существо, что живет слезами других.


У любого места на земле есть свое время суток, когда оно выглядит неотразимо.


Имаго – это образ родителя, захороненный глубоко в подсознании с самого детства и связанный с инфантильным аффектом.


О нет, нет… Это глупо и неправильно. Никогда не пытайтесь ответить остротой на остроту. Послушайте, попытка понять остроту и ответить на нее в том же духе заставляет собеседника совершить в уме поспешный и не относящийся к предмету беседы поиск, резко нарушающий настрой. Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протекает.


И вдруг – голос отца, как он когда-то говорил, держа руку на плече ее брата: «Раз не умеешь играть без рева, Клэрис, тогда марш домой.


Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы или нет контролировать ситуацию.


Поступок Чилтона, продиктованный вульгарным желанием покрасоваться, напугал Рут Мартин не меньше, чем все происшедшее со дня похищения ее дочери. Вера в правильность его суждений, которую она более или менее сохраняла до сих пор, сменилась леденящим душу подозрением, что Чилтон – непроходимый дурак.


Мы редко готовим себя к трудностям, прогуливаясь на природе – в лугах или на усыпанных гравием аллеях; обычно мы делаем это в последний момент, в каких-нибудь тесных и темных помещениях без окон, в больничных коридорах, в комнатушках вроде этой, с видавшей виды кушеткой и пластиковыми пепельницами с рекламой «Чинзано», с занавесями ядовитого цвета, закрывающими не окна, а голые бетонные стены. Мы готовимся, мы продумываем и заучиваем наизусть жесты, чтобы суметь повторить их даже в страхе, даже пред лицом самой Судьбы.


Стоп. Когда складываешься, думай о том, что складываешь.


Доктор Лектер просто-напросто ушел от них. Он стал думать совсем о другом: об анатомических этюдах Жерико к картине «Плот Медузы».


Лектер натравил Фрэнсиса Долархайда на Уилла и его семью. Знаете, какое у Уилла теперь лицо? Будто его этот чертов Пикассо рисовал. И все из-за Лектера.


Каковы были обстоятельства… Как он умер?– Обиняками разговариваете, офицер Старлинг?– Нет, я спрошу вас об этом несколько позже. – Сэкономлю-ка я вам время: я его не убивал. Это Распай. Он обожал моряков. Этот был из Скандинавии, Клаус… не знаю фамилии. Распай мне ее не сообщил.


Чья это голова? – А что вы можете сказать?– Они успели сообщить только предварительные данные: мужчина, белый, лет двадцати семи, зубы лечил и в Америке, и в Европе. Кто он? – Возлюбленный Распая. Распая со слюнявой флейтой.


– Не очень много. Об этом все вообще знают очень мало. – Только то, что было в газетах?


А что вам известно о Буффало Билле?


Она провалилась при поступлении в Фармингтонский университет, провела два неудачных года в Миддлберийском, а теперь училась в Юго-Западном университете и работала учительницей-практиканткой.


Материал лежит на боку, свернувшись улиткой.


Это зло? Если да, кто же его совершил? Если Он – там, наверху, Он просто наслаждается подобными деяниями, офицер Старлинг. И тиф, и лебеди – от одного творца.


Вами движет чужая беда, Вы видите чужую беду – и это заставляет Вас действовать. Но чужие беды нескончаемы, они существуют вечно.


Не знаю.– А мне кажется, вы знаете.– Я думала об этом все время…– Что заставило вас бежать, Клэрис? В какое время вы ушли с ранчо?– Рано утром. Еще темно было.– Значит, вас что-то разбудило. Что именно? Сон? Какой сон?– Я проснулась и услышала блеяние ягнят. Я проснулась в полной темноте, и там блеяли ягнята.– Они, стало быть, и ягнят забивали?– Да.– И что вы сделали? – Для них я ничего не могла сделать. Я ведь была всего лишь…


Человеческая кожа дьявольски трудна для обработки, если ваши требования столь же высоки, как требования мистера Гама. Нужно отважиться на фундаментальные структурные решения, и первое из них – где вшить молнию. Он скользит лучом вдоль спины Кэтрин. В нормальных условиях он поместил бы застежку на спине, но тогда как ему натянуть это на себя в одиночку? Это ведь совсем не тот случай, когда можно попросить кого-нибудь помочь, хотя мысль об этом ужасно увлекательна.


По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи, я должна искать и найти существо, что живет слезами други.


Это о его жене. Изящный почерк. Стихи…


Кстати, как поживает Уилл Грэм? Как он выглядит? – Я не знаю Уилла Грэма.


– Это Флоренция, вон там – палаццо Веккьо и Дуомо – вид с форта Бельведер.


– Он вспорол Уиллу живот ножом для резки линолеума, когда Уилл нагнал его и попытался схватить. Поразительно, что Уилл вообще остался в живых. Помните Красного Дракона? Лектер натравил Фрэнсиса Долархайда на Уилла и его семью. Знаете, какое у Уилла теперь лицо? Будто его этот чертов Пикассо рисовал. И все из-за Лектера. В больнице Лектер изуродовал медсестру. Делайте свое дело спокойно, только не забывайте ни на минуту, кто перед вами. – А что он такое? Вы-то знаете?


Вы ведь знаете, что он сделал с Уиллом Грэмом.


– Кто этот человек? – Психиатр, доктор Ганнибал Лектер, – ответил Крофорд.


Вы слыхали о ППОТП? – Это Программа профилактики особо тяжких преступлений.


Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протекает.


Человеческая кожа тяжелая. Она составляет от шестнадцати до восемнадцати процентов общего веса человека. И еще она скользкая.


Музыка, вечно прекрасная независимо от времени и обстановки.


Когда его одолевал творческий зуд.


Говорил-говорил и ничего не сказал.


Те божьи создания, что заснули, устав от рыданий, пробуждались теперь для новых слез; буйные прочищали глотки для новых воплей.


На благодарность у людей память ох какая короткая, Клэрис.


Нет ничего такого, чем мы могли бы пригрозить ему, ибо нет в мире страшнее того, с чем ему приходится встречаться ежедневно и ежечасно. Все, что мы можем сделать, – это попросить его прийти к нам. Мы можем обещать ему доброе отношение и облегчение страданий, и обещать это совершенно искренне и честно.


«П…дец», – подумала Старлинг.


– Со мной ничего не случилось. Случился я. Вы не можете свести меня всего лишь к некоторому комплексу воздействий. Вы променяли понятия добра и зла на бихевиористику . Ради психологии, офицер Старлинг, вы с точки зрения морали обрядили всех и каждого в резиновые штаны с подгузниками. Ведь никто ни в чем не виноват.


Никогда не пытайтесь ответить остротой на остроту. Послушайте, попытка понять остроту и ответить на нее в том же духе заставляет собеседника совершить в уме поспешный и не относящийся к предмету беседы поиск, резко нарушающий настрой. Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протекает.


– Память, офицер Старлинг, – это единственное, что заменяет мне вид из окна.


Распай Бенджамин Рене (рост, вес, 46 лет, первая флейта Балтиморского филармонического оркестра) был постоянным пациентом доктора Ганнибала Лектера, когда тот имел в Балтиморе психиатрический кабинет.


Ветер с юга принес тепло; окна открыты; виргинский воздух свеж и мягок; слышно, как во тьме окликают друг друга лягушки.


Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протека.


Билла, если вы спасете Кэтрин Мартин, это заставит ягнят замолчать? Как вы считаете, это и им поможет? И вы тогда перестанете просыпаться в темноте и слышать, как блеют ягнята? Как вы думаете, а, Клэрис? – Да. Не знаю. Может быть. – Спасибо, Клэрис!


Я проснулась и услышала блеяние ягнят. Я проснулась в полной темноте, и там блеяли ягнята.


А Джейм – он себе, знаете, уже успел сделать фартук из Клауса, надел и спрашивает, как он теперь мне нравится. Я понимаю, вы должны испытывать отвращение ко мне, оттого что я не перестал вообще знаться с Джеймом, он ведь был еще больше не в себе, когда вы с ним познакомились. Я думаю, он был просто поражен, что вы его не испугались.


Что за польза была Джейму в этих бабочках? И он погрузил туда руки, подумав, может, там, в глубине, найдет что-нибудь ценное (иногда им браслеты присылали с Бали), и – ничего, только пыльца от бабочек на пальцах осталась. Он сел на кровать, лицо в ладони спрятал, пальцы и щеки пыльцой раскрашены, и думал, что вот – дно; знаете, как все мы иногда думаем, что ниже пасть уже нельзя. И он заплакал. И вдруг услышал легкий шум и в открытом чемодане увидел бабочку: она выкарабкивалась из кокона. Кокон бросили в чемодан вместе с дохлыми бабочками, и вот она вылезла. Комната была полна цветной пыли от бабочек, и пыль эта светилась в луче солнца из окна. Ну, вы знаете, как это все ужасно живо видишь, если тебе описывают, а ты уже наширялся. Она расправляла крылья, он внимательно смотрел, как она это делает. Она была очень большая, сказал он. Зеленая. Он открыл окно, и она улетела, а он почувствовал себя так легко-легко – так он сказал – и теперь знал, что делать.


И там была посылка из Малайзии или откуда-то еще с той стороны. Он ее открыл трясущимися от жадности руками, а там – чемодан с дохлыми бабочками, прямо так, россыпью.


По всему нашему миру, в той его половине, что теперь скрыта мглою ночи.


В этом суть, от этого зависит, сможете вы контролировать ситуацию или нет.


Хорошо иметь дело с умным человеком, – думала Старлинг, – можно работать, не вызывая вражды.


Знаете, во время переписи один счетчик попытался меня квантифицировать. Я съел его печень с бобами и большим бокалом «Амарона».


Глаза у вас – как дешевые камушки, что дарят на день рождения: никакой глубины, поверхностный блеск, так и загораются, когда вам удается получить хоть крошечный, да ответ.


А знаете, как вы выглядите, на мой взгляд, вы – с вашей дорогой сумкой и дешевыми туфлями? Вы самая настоящая деревенщина, правда тщательно отмытая и отчищенная; пробивная деревенская бабенка, у которой все же есть некоторый вкус. Глаза у вас – как дешевые камушки, что дарят на день рождения: никакой глубины, поверхностный блеск, так и загораются, когда вам удается получить хоть крошечный, да ответ. Но за всем этим кроется ум. Вы из кожи вон лезете, только чтобы не походить на собственную матушку. Хорошее питание дало вам внешность получше – удлинило костяк, облагородило лицо, но ведь вы всего на одно поколение отошли от угольных шахт, офицер Старлинг. Вы из каких Старлингов? Из Западной Виргинии или из Оклахомы, а? Надо было монетку подкинуть, чтобы решить, куда податься – в колледж или в армию, во вспомогательные части. Как думаете? Сказать вам что-то очень личное о вас самой, а, курсант Старлинг?


Сейчас очень трудное время, Старлинг. Используйте его с толком, и оно научит вас многому. Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы или нет контролировать ситуацию. Командовать людьми. Глупость и равнодушие бьют сильнее всего. Чилтон туп как пробка.


Со мной ничего не случилось. Случился я.


О, офицер Старлинг, неужели вы полагаете, что меня можно с легкостью вскрыть столь жалким, тупым инструментом?


Это та самая любознательность, с которой змея разглядывает птичье гнездо.


Ей показалось – давно не поенный, жадный кочет торопливо склевывает слезы с ее щек…


Глаза у вас – как дешевые камушки, что дарят на день рождения: никакой глубины, поверхностный блеск, так и загораются, когда вам удается получить хоть крошечный, да ответ. Но за всем этим кроется ум.


Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протекает. Вы начали прекрасно, вы были учтивы сами и правильно воспринимали ответную учтивость, вы добились ответного доверия, сказав правду, какой бы неловкой она ни была, о том, что вам крикнул Миггз, а затем ни с того ни с сего грубо перешли к опроснику, неостроумно сострив мне в ответ. Так у вас ничего не выйдет.


Это Голгофа, после снятия с креста. Карандаш и фломастер «Мэджик маркер», на оберточной бумаге. Это на самом деле то, что получил разбойник, которому был обещан рай, когда убрали пасхального агнца.


Тот, что над раковиной, – это какой-то европейский город, правда? – Это Флоренция, вон там – палаццо Веккьо и Дуомо – вид с форта Бельведер.


Разве вы сами не сможете судить, разбираюсь я в предмете или нет, во время нашей беседы?


Но мы ведь обсуждаем не ФБР, мы говорим о психологии.


Там, внизу, где никогда не наступала тьма, смятенные духом начинали день, словно устрицы в бочке, раскрывая раковины навстречу утраченному морскому приливу.


Сквозь слезы Арделия Мэпп казалась ей странно постаревшей, а в улыбке ее сквозила беспредельная печаль.


Не позволяйте сворам полицейских сбить вас с толку. Будьте самостоятельной, Старлинг, оберегайте свой взгляд на вещи. Прислушивайтесь к себе.


Но чужие беды нескончаемы, они существуют вечно.


– Точно. Манеры – первое дело! Самое главное – чтоб этот сукин сын умел себя вести.


Он забавный парень, очень забавный. Я теперь поняла, что самое главное в мужчинах. Они должны быть забавны. Это, конечно, после денег и покладистости.


Думай о Фредрике, всю свою короткую жизнь проторчавшей здесь, в этом городишке. В чем она пыталась найти для себя выход? Может, ее мечты совпали с намерениями Буффало Билла? Может, именно это свело их вместе? Ужасная мысль, но он, вероятно, вполне мог понять ее, исходя из собственного жизненного опыта, собственных переживаний. Понять ее, выказать ей сочувствие и потом все-таки содрать с нее кожу.


Старлинг откинула голову и на минутку прикрыла глаза. Поиск решения сродни охоте – добившись результата, испытываешь жестокое, дикое удовольствие. Таков уж человек.


Что им движет, Старлинг? Чем он озабочен в первую очередь? Для чего ему нужны эти убийства? Он завидует и домогается! Как мы обычно начинаем чего-то домогаться? Мы начинаем домогаться того, что видим повседневно.


А доктор Лектер не упустил бы случая поиздеваться над ней, стал бы распространяться насчет классовой ненависти, скрытого антагонизма, впитанного с молоком матери, и так далее в том же роде. По уровню образования, уму, напористости, не говоря уж о внешней привлекательности, Старлинг не уступала никаким сенаторам, включая Рут Мартин, но все-таки было в ней что-то такое, и она знала это.


За годы заключения доктор Лектер, человек, интересующийся буквально всем, научился многим тюремным хитростям…


На многих из них ей было совершенно наплевать, но мало-помалу она поняла, что невнимание и невосприимчивость бывают иногда сознательно избранным средством оградить себя от боли и часто неверно понимаются как отсутствие глубины и безразличие ко всему и вся.


Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы контролировать ситуацию или нет. Командовать людьми.


Крофорд понял, что здесь, в этой глухомани, Старлинг оказалась наследницей старух-ведуний, травниц, мудрых и стойких сельских женщин, которые из века в век делали все, что нужно, были хранительницами жизни, а когда жизнь подходила к концу, обмывали и обряжали усопших.


Но не только это: он хотел, чтобы включился выработанный на этих занятиях и вошедший в кровь и плоть навык дисциплинированного мышления. Интересно, неужели мужчины и вправду считают такой подход весьма тонким, думала она. Любопытно, эти вещи срабатывают, даже если видишь, на что они рассчитаны. Любопытно, как человек, наделенный даром руководить людьми, зачастую оказывается недостаточно проницательным.


Придет время – мы врежем Чилтону, век нас не забудет. Заморозьте все лишнее и уберите от себя подальше. Чтобы видеть только результат, Старлинг, только цель. Жизнь Кэтрин Мартин. И шкуру Буффало Билла. Не отрывайте глаз от цели. Если вы способны сделать это, вы мне нужны.


Сейчас очень трудное время, Старлинг. Используйте его с толком, и оно научит вас многому. Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы или нет контролировать ситуацию. Командовать людьми. Глупость и равнодушие бьют сильнее всего. Чилтон туп как пробка. Его чертова глупость.


Поэтому он говорил очень взвешенно и только о том, что ему было хорошо известно.


Доктор Лектер развлекался, его феноменальная память в течение многих лет позволяла ему находить себе развлечения, стоило только захотеть. Ни страхи, ни стремление к добру не сковывали его мышление; так физика не смогла сковать мышление Мильтона . В мыслях своих он свободен по-прежнему.


– Научи нас любви, научи равнодушию, научи нас спокойствию и тишине.


Из тех двоих умных, которых знала Старлинг, один был воплощением надежности, а другой – ужаса.


Всегда сообщайте мне, если что-то потребует вашего внимания, Старлинг. И вот еще что. Преступление само по себе вещь запутанная, расследование же порой запутывает его еще больше. Не позволяйте сворам полицейских сбить вас с толку. Будьте самостоятельной, Старлинг, оберегайте свой взгляд на вещи. Прислушивайтесь к себе. Не позволяйте преступлению вторгаться в вашу жизнь, в то, что происходит вокруг, – оно должно быть отдельно от вас. Не пытайтесь навязать собственную модель этому парню. Будьте открыты восприятию иного – и он сам проявит себя.


– Охотники на уток в Западной Виргинии обнаружили в Элк-ривер труп рано на рассвете. Похоже, дело рук Буффало Билла. Помощники шерифа должны доставить труп куда надо. Это где-то у черта на рогах, и Джек не собирается ждать, чтоб эти парни сообщили ему детали. – Бригем остановился у входа в корпус «В». – Ему нужен кто-нибудь, кто может снять отпечатки с топляка, не говоря уж ни о чем другом. Вы здорово вкалывали на лабораторке, так что сможете, верно.


– И вам очень не хочется думать, что вы – как все, правда? Это вас уязвляет. Еще бы! Нет, вы совсем не как все, офицер Старлинг. Вы только боитесь быть такой. У вас какие бусины, семимиллиметровые.


Клэрис заметила, что, повернув назад, Алонсо перекрестился.


ЛАДНО, ЭЙ ТАМ, ВНУТРИ! БЕРУ ВАННУЮ ШТУРМОМ! ТРУСЫ НАДЕТЬ! РУКИ ВВЕРХ! ВСЕ НА ВЫХОД! ЭТА ТРЕВОГА НЕ УЧЕБНАЯ!


Он прервал ее, подняв ладонь. Клэрис заметила, что рука у него очень красива, а средних пальцев – два, совершенно одинаковых, но это не нарушает изящества кисти. Редчайшая форма полидактилии.


Я – для собственного удовольствия – коллекционирую рухнувшие церкви.


Со мной ничего не случилось. Случился я. Вы не можете свести меня всего лишь к некоторому комплексу воздействий. Вы променяли понятия добра и зла на бихевиористику.


Лица их были словно заперты на замок, когда они ей это сообщали.


Держитесь! Ваше будущее пахнет как розы!


– У нас с вами различный счет времени.


Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием.


Те божьи создания, что заснули, устав от рыданий, пробуждались теперь для новых слез; буйные прочищали глотки для новых воплей.


Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле.


Вам хотелось бы меня квантифицировать , разложить на составные.


Казалось, убийства, совершенные им, сделали его неспособным на грубость более мелкого масштаба.


Кстати, о жизни. Как по-вашему, эта девушка в Западной Виргинии физически была очень привлекательна?


Они должны быть забавны. Это, конечно, после денег и покладистости!


Сэмми положил голову своей матушки на поднос для сбора пожертвований в баптистской церкви «Широкий путь», что в Труне. Они пели «Отдайте все лучшее Господу», а у него не было ничего лучше.


Научи нас любви, научи равнодушию…


Старлинг проспала мертвым сном пять часов подряд и проснулась посреди ночи, разбуженная все тем же кошмаром. Она закусила зубами краешек простыни и зажала уши руками, стараясь определить, на самом ли деле она уже проснулась и избавилась от кошмара. Тишина. Ягнята молчат. Когда она поняла, что проснулась, сердце сразу перестало колотиться, но поджилки все еще тряслись. И она знала, что еще секунда – и ее снова охватит страх.


Мы составили опросник. Включили всех известных в наше время преступников, совершавших серийные убийства. – Он протянул ей толстую пачку листков в хлипкой бумажной обложке. – Тут есть раздел для следователей, и для жертв – если кто-то выжил – тоже. Голубые листки – для убийцы, если таковой пожелает ответить, а на розовых – те вопросы, которые должен задавать убийце ведущий опрос, отмечая не только его ответы, но и реакцию. Куча писанины.Писанина. Клэрис Старлинг почувствовала, как просыпается в ней карьеризм и, словно охотничий пес, принюхивается и делает стойку. Сейчас ей предложат работу, может быть, сплошное занудство вроде введения необработанных данных в новую компьютерную систему. Конечно, соблазнительно сразу попасть в отдел психологии поведения на любую должность. Но Клэрис прекрасно знала, что происходит, если женщина начинает с секретарской работы: ярлычок «секретарша» пристанет – его не отлепить до конца дней своих. Сейчас придется выбирать. Нужно сделать правильный выбор.


Полидактилия – многопалость, развитие добавочных пальцев у человека или животного.Вернуться12 Квантифицировать – здесь: определить в простейших терминах.Вернуться13 Patois – диалект определенного района, значительно отличающийся от литературного языка.Вернуться14 Коронер – следователь, производящий предварительное дознание и определяющий, была ли смерть насильственной.


– Джентльмены, УБН любезно предоставило нам наземный транспорт – один микроавтобус якобы от цветочного магазина и второй с рекламой водопроводной компании. Так что, Вернон и Эдди, надевайте жилеты и влезайте в комбинезоны. Если придется использовать газовые гранаты, не забывайте, что лица у вас ничем не защищены. Вернон повернулся к Эдди: – Смажь личико кремом. – Разве он говорил про крем? А мне послышалось, он велел тебе приготовить клизму.


А он стоял в полной темноте, надев инфракрасные очки, и ждал, пока они отнимут руки от лица, чтобы стрелять прямо в голову. Или сначала по ногам, ниже колена, чтобы полюбоваться, как они ползают… Да, все это были детские забавы. Несерьезные. После этого от них не было никакого проку, так что он с этим покончил.


В прошлом, давным-давно, он любил загонять женщин в неосвещенные подвалы и там преследовать их в полной темноте. У него был прибор ночного видения и мощный инфракрасный фонарь. Это было просто замечательно – наблюдать, как они ощупью ищут дорогу в полном мраке, а потом забиваются куда-нибудь в угол… Он любил охотиться за ними с револьвером. Ему нравилось ощущать револьвер в руке. Они обычно быстро переставали ориентироваться, налетали на разные предметы, теряли равновесие.


Стоило ему войти в комнату, возникало такое чувство, что в комнате еще более пусто стало, чем до этого было.


Она кивнула всем и улыбнулась несколько тускловато, не на полную мощность, надеясь, что правильно рассчитала количество ватт.


И он прекрасно понимал, что человек пожилой, стремящийся всегда казаться мудрым, может переиграть, переборщить, притвориться, а ложная мудрость смертельна для молодых, поверивших фальшивому наставнику. Поэтому он говорил очень взвешенно и только о том, что ему было хорошо известно.


Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле. Умение лавировать – вот что нам здесь понадобится более всего.


Научи нас любви, научи равнодушию. Научи нас спокойствию и тишин.


Именно! Мы начинаем домогаться того, что видим повседневно. Разве вы не ощущаете на себе глаза всех встречных? Случайных встречных, Клэрис? Разве ваши глаза не скользят по предметам, которые вам попадаются?


Жизнь слишком скользкая штука, чтобы судить о ней по книгам, Клэрис. Злость представляется похотью, волчанка – крапивницей.


«Одним броском через лестничную площадку в мастерскую, через дверь, дверь – самое опасное место, оглядеть комнату, быстро вдоль ближней стены, потом в одну сторону, в другую… какие-то знакомые тени плавают в аквариуме, страха нет… внимание сосредоточено… Теперь быстро в тот конец комнаты, мимо аквариумов, мимо ванн, мимо клеток… Бабочки летают… Не отвлекаться…» Коридор за мастерской ярко освещен. Сзади вдруг заработал мотор холодильника, и она мгновенно обернулась, присев и нажав на спуск так, что боек приподнялся над капсюлем. Нет, ложная тревога… Она ослабила нажим на спуск. Дальше по коридору… Подсматривать, осторожно выглядывать из-за угла ее не учили, она выскакивала сразу, револьвер и голову вперед одновременно, но низко присев… Коридор пуст. В самом его конце – студия, там ярко сияют все лампы… «Быстро вперед, мимо закрытых дверей, рискнем оставить их непроверенными… Дверь в студию, за ней комната, вся белая, отделана светлым дубом… Черт, быстрее, быстрее, не торчи в проеме… Проверь все манекены, что это именно манекены, что каждое отражение в зеркале – тоже манекен… И что единственное движущееся тело в зеркалах – это ты сама…».


– Со мной ничего не случилось. Случился я.


Рядом за сеткой были голуби, сотни голубей всех размеров и цветов: здесь были и сизари, и турманы, и зобастые с гордо выпяченной вперед грудкой. Птицы расхаживали по клеткам, ворковали, поглядывая по сторонам и покачивая головками, раскрывали крылья, подставляя их бледному зимнему солнцу, и издавали приветственные звуки, когда она проходила мимо.


Клэрис нашла силы и опору в воспоминании, потрясшем и обрадовавшем ее: в воспоминании о матери. Старлинг давно привыкла опираться на благодатную память о покойном отце, на его жизненные принципы и советы, полученные, однако, не прямо, а в изложении собственных братьев. Теперь ее радовал и поражал этот щедрый дар, обретенный ею самой.


Джек Крофорд – ему недавно исполнилось пятьдесят три – сидит у себя дома, в спальне, в глубоком кресле с подголовником, и читает при свете неяркой лампы с низко опущенным абажуром. Сидит он лицом к двум широким кроватям, под ножки которых подставлены кирпичи, так что кровати высотой походят на больничные. Одна из них – его, на другой неподвижно лежит его жена, Белла. Ему слышно, как она дышит – тяжело, ртом. Уже два дня, как она не шевелится. Два дня ничего не говорит. Вдруг дыхание ее прерывается. Крофорд поднимает глаза от книги, вглядывается над полулинзами очков, откладывает книгу. Но дыхание возобновляется: Белла дышит – сначала легкий трепет, затем вдох и выдох. Крофорд встает, кладет ладонь на лоб жены; сейчас он измерит ей давление, проверит пульс. За долгие месяцы болезни Беллы он научился делать это не хуже любого медика. Он не хочет оставлять ее одну ночью – вот почему его кровать стоит рядом с ее кроватью. Во тьме ночной он протягивает руку, чтобы коснуться ее руки, – вот почему его кровать так же высока, как и кровать Беллы. Если не считать высоты кроватей да еще небольших изменений в системе канализации, необходимых для удобства жены, Крофорду удалось добиться, чтобы спальня сохранила свой обычный вид, а не превратилась в больничную палату. В комнате – цветы, не слишком много; никаких лекарств на виду: Крофорд освободил шкафчик для белья перед дверью.


Она отправилась назад, в Квонтико, в отдел психологии поведения, с его уютными клетчатыми, как дома, занавесками и серыми папками дел, в которых таился ад. Последняя секретарша ушла, давно стемнело, а Клэрис все сидела, прокручивая бесконечный микрофильм с делом Лектера. Старенький, сопротивляющийся изо всех сил аппарат затухал и вспыхивал в затемненной комнате, словно блуждающий огонек, пока у нее перед глазами проходили слова и снимки, отбрасывая бегущие тени на ее напряженное лицо.


Клэрис отвела глаза, чтобы не видеть его улыбки, и сразу же ощутила, что он отметил это, почувствовав ее отвращение. – Я совершенно уверена, что Балтимор – замечательный город, но у меня строгие инструкции: я должна повидать доктора Лектера и сегодня же доложить о результатах лично. – А не могу ли я позвонить вам в Вашингтон как-нибудь потом, чтобы не терять связи? – Разумеется, доктор. Как любезно, что вы подумали об этом. Этой программой руководит спецагент Джек Крофорд, вы всегда можете связаться со мной через него. – Ясно, – сказал Чилтон. Его бледное лицо пошло красными пятнами, отчего невероятного цвета рыже-коричневые волосы его показались Клэрис еще более отвратительными. – Ваше удостоверение, будьте добры. Он не предложил ей сесть, она так и стояла перед ним, пока он лениво просматривал ее служебное удостоверение. Затем вернул его и поднялся из-за стола. – Все это не займет у вас много времени. Идемте. Старлинг сказала: – Я так поняла, что вы меня сначала проинструктируете, доктор Чилтон. – Я могу сделать это на ходу. – Он обогнул стол и взглянул на часы. – Мне некогда, у меня через полчаса обед. Черт возьми, как ты не разобрала сразу, что это за тип? Может, он вовсе не такое уж ничтожество, может, он все-таки хоть что-нибудь знает, что-нибудь полезное. Что, от тебя убудет, если ты пококетничаешь чуть-чуть, хоть тебе это и не так уж хорошо удается?


У нас тут побывало множество агентов ФБР, но я что-то не припомню ни одного столь же привлекательного, – произнес он, удобно развалившись в кресле. Старлинг сразу поняла, отчего блестит протянутая ей ладонь – Чилтон только что приглаживал смазанные бриолином волосы, – и постаралась поскорее высвободить свои пальцы из его руки. – Вы ведь мисс Стерлинг? – Старлинг, доктор, «а» в середине. Спасибо, что согласились уделить мне время. – Не знал, не знал, что ФБР принялось за хорошеньких девушек, как и за все остальное, впрочем, ха-ха! Он показал в улыбке прокуренные зубы. Это была специально отработанная улыбка: предполагалось, что она подчеркнет значимость сказанного. – Бюро стремится улучшить свою работу, доктор Чилтон. Оно совершенствуется. – Вы пробудете в Балтиморе несколько дней? Здесь можно хорошо провести время, нисколько не хуже, чем в Нью-Йорке или Вашингтоне. Если знать город, разумеется.


Мы редко готовим себя к трудностям, прогуливаясь на природе – в лугах или на усыпанных гравием аллеях; обычно мы делаем это в последний момент, в каких-нибудь тесных и темных помещениях без окон, в больничных коридорах, в комнатушках вроде этой, с видавшей виды кушеткой и пластиковыми пепельницами с рекламой «Чинзано», с занавесями ядовитого цвета, закрывающими не окна, а голые бетонные стены. Мы готовимся, мы продумываем и заучиваем наизусть жесты, чтобы суметь повторить их даже в страхе, даже пред лицом самой Судьбы. Старлинг была достаточно взрослой, чтобы понимать это, и решила, что не даст этой комнате повлиять на себя. Она все ходила взад и вперед, жестикулировала и произносила фразы вслух, в воздух перед собой.


Клэрис Старлинг остановилась на некотором расстоянии от решетки, точно посередине небольшого холла. – Доктор Лектер. Голос вроде бы звучит нормально. Он поднял голову, оторвавшись от журнала. На какое-то головокружительное мгновение ей показалось: от его пристального взгляда исходит странное жужжание. Но это от волнения шумело у нее в ушах. – Я Клэрис Старлинг. Могу ли я поговорить с вами? Ее тон, поза, расстояние, на котором она остановилась, – все было воплощенная учтивость. Доктор Лектер размышлял, прижав палец к плотно.


Чилтон ушел, так больше и не взглянув на нее. И она осталась наедине с огромным бесстрастным дежурным, бесшумными часами за его спиной и закрытым сетчатой дверью шкафом с газовыми баллончиками, смирительными рубашками, намордниками и пистолетом-транквилизатором. На крюке, вбитом в стену, висело что-то вроде длинной трубы с рогаткой в виде буквы «U» на конце – прижимать к стене буйных. Дежурный смотрел на нее.


Однако что-то у него было не в порядке. Крофорда отличала, помимо мощного интеллекта и образованности, какая-то особая одаренность во всем – Клэрис заметила это сначала по обостренному чувству цвета и фактуры ткани, что явно сказывалось на его одежде, ничем другим, впрочем, не выделявшейся из принятого в ФБР стиля. Сейчас он был по-прежнему опрятен, но все на нем обвисло, словно он таял.


Вы не вписались в общий стиль, офицер Старлинг, и вас списали со счетов.


Под любезной внешностью угадывался человек-бульдозер.


Любопытно, эти вещи срабатывают, даже если видишь, на что они рассчитаны.


Попытки прикрыться неумелым бюрократическим враньем еще более опасны, чем неприглядная правда. Нет уж, лучше и не пытайтесь оберечь нас таким способом, благодарю покорно.


На этот раз он был тверд, даже резок, гостеприимство его, видимо, было исчерпано предложением выпить кофе.


Там, где сливаются эти три потока, можно взять хороший улов.


Это положило бы конец рабочим контактам, которых удалось в какой-то мере достичь в прошлый раз.


Мы оставили у них на руках незакрытое дело и хотим помочь им подобрать концы.


Была ли его манера вести себя результатом неумелых, но искренних попыток.


Они семь потов с него сгонят, пока не вмешается суд. – В прошлый раз с них самих семь потов сошло. А доктор Лектер и лба ни разу не утер.


Они тебя вытурят поганой метлой, да еще с черного хода.


Поверхностная трепотня и ловкое запудривание мозгов. Обожаю такие вещи. Говорил-говорил и ничего не сказал. Но зато, может, и Билла не очень встревожил.


Клэрис уже овладела собой, словно встав на холодные стальные рельсы собственной воли.


Вы видите многое, доктор Лектер. Я не стану отрицать ничего из того, что вы сказали. Но вот вопрос, на который вы должны ответить мне сейчас же, хотите вы этого или нет: хватит ли у вас сил направить эту вашу высоковольтную проницательность на себя самого? Очень тяжко выстоять под такими лучами. Я имела возможность убедиться в этом в последние несколько минут. Так как же? Взгляните на себя и напишите правду о том, что вы увидели. Разве смогли бы вы отыскать более подходящий или более сложный объект? Или вы боитесь себя?


А вы попросили его предъявить вам документы? Уверяю вас, в его документах об образовании вы вряд ли найдете обширный материал для чтения. А с Эланом вы познакомились? Очаровательное существо. Не правда ли? С кем из них вы предпочли бы побеседовать?


У любого места на земле есть свое время суток, когда оно выглядит неотразимо.


Император Марк Аврелий призывал к простоте. Первый его принцип: о любом предмете прежде всего спроси, что он являет собой, каково его строение, какова его причинная сущность


Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием.


Даже устав до предела, сенатор Мартин не утратила властности. Под любезной внешностью угадывался человек-бульдозер.


Новости были не самые плохие, но хуже бывает редко.


Не боли, не одиночества. Вы не переносите унижения собственного достоинства, Ганнибал, вы в этом смысле как кошка.


Доктор Лектер, убийца, на счету которого девять жизней, глядел на нее, собрав пальцы щепотью под носом. В глазах – беспредельный мрак ночи.


Мы редко готовим себя к трудностям, прогуливаясь на природе – в лугах или на усыпанных гравием аллеях; обычно мы делаем это в последний момент, в каких-нибудь тесных и темных помещениях без окон, в больничных коридорах, в комнатушках вроде этой, с видавшей виды кушеткой и пластиковыми пепельницами с рекламой «Чинзано», с занавесями ядовитого цвета, закрывающими не окна, а голые бетонные стены. Мы готовимся, мы продумываем и заучиваем наизусть жесты, чтобы суметь повторить их даже в страхе, даже пред лицом самой Судьбы.


И напоследок, налив себе бокал превосходного бургундского.


«Буффало Билл»: «…как нравится тебе твой синеглазый мальчик, о Леди Смерть?».


– Я – для собственного удовольствия – коллекционирую рухнувшие церкви. Вы не видели недавнюю передачу о церкви в Сицилии? Потрясающе! Фасад храма рухнул во время специально заказанной мессы и похоронил под собой шестьдесят пять бабусь. Это зло? Если да, кто же его совершил? Если Он – там, наверху, Он просто наслаждается подобными деяниями, офицер Старлинг. И тиф, и лебеди – от одного творца…


Он не хочет оставлять ее одну ночью – вот почему его кровать стоит рядом с ее кроватью. Во тьме ночной он протягивает руку, чтобы коснуться ее руки, – вот почему его кровать так же высока, как и кровать Беллы.


– О нет, нет… Это глупо и неправильно. Никогда не пытайтесь ответить остротой на остроту. Послушайте, попытка понять остроту и ответить на нее в том же духе заставляет собеседника совершить в уме поспешный и не относящийся к предмету беседы поиск, резко нарушающий настрой. Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протекает.


– И все это вы рисовали по памяти? – Память, офицер Старлинг, – это единственное, что заменяет мне вид из окна.


Я полагаю, у большинства психиатров временами бывают один-два пациента, которых они были бы не прочь передать в мои руки.


Да, обычно ММП, тест Роршаха не приходилось, – ответила она. – Еще проводила ТАТ, а детям давала Гештальт-тест Бендер.


Я теперь поняла, что самое главное в мужчинах. Они должны быть забавны. Это, конечно, после денег и покладистости!


В полдень она проверила свой почтовый ящик: ничего. В этот момент она подумала, и уже не в первый раз в своей не очень долгой жизни, что от крушения надежд во рту остается такой же привкус, как от противного лекарства, которое ей приходилось принимать в детстве.


Наше последнее воспоминание о покое и полном умиротворении.


Распай поведал ему о навязчивых идеях Гама, о том, что тот в прошлом уже сдирал кожу с людей, что он убил Клауса, что он работал в ателье «Мистер Хайд» в Кальюмет-Сити и занимался шитьем изделий из кожи, что он также получал деньги от одной старухи из города Белведер, штат Огайо, в ателье которой делали подкладку для этих изделий. Распай также утверждал, что когда старуха умрет, она оставит Гаму всю свою собственность.


Старлинг откинула голову и на минутку прикрыла глаза. Поиск решения сродни охоте – добившись результата, испытываешь жестокое, дикое удовольствие. Таков уж человек.


Старлинг проспала мертвым сном пять часов подряд и проснулась посреди ночи, разбуженная все тем же кошмаром. Она закусила зубами краешек простыни и зажала уши руками, стараясь определить, на самом ли деле она уже проснулась и избавилась от кошмара. Тишина. Ягнята молчат. Когда она поняла, что проснулась, сердце сразу перестало колотиться, но поджилки все еще тряслись. И она знала, что еще секунда – и ее снова охватит страх. Но вместо страха ее охватила ярость… и принесла облегчение.


– Запись уже в лаборатории, Джек, эти каракули, что Лектер оставил в сортире. Буквы и цифры – это формула. Биохимия. C33H36N4О6 – это формула пигмента в желчи человека, который называется билирубин! Ребята из лаборатории говорят, что это основной цветообразующий фактор в кале человека.


Вот Пембри стоит рядом с Чилтоном… Ему очень перед ней неудобно, но он выполняет приказ. Со старомодной вежливостью, как в деревне… «Пройдемте со мной», – сказал он. У него были родимые пятна на руках и на лбу… А теперь он умер.


Музыка, вечно прекрасная независимо от времени и обстановки, заполнила всю ярко освещенную камеру и ту часть комнаты, где сидели надзиратели.


Доктор Лектер сидел в очень неудобной позе. Он не мог не только подняться, но даже распрямиться или сесть на корточки. Ноги его были вытянуты вперед, и он даже при желании никого не мог ударить или пнуть.


Пембри попытался было объяснить Чилтону, что это не они пустили Старлинг к Лектеру, а сержант, дежуривший внизу, но тот был в такой ярости, что вообще ничего не воспринимал.


Чилтон и не подумал обращаться к Бойлу и Пембри по имени, хотя у обоих на груди висели таблички. Он неизменно обращался и к тому и к другому одинаково: «Эй, вы, там!»


Он вытянул руку и просунул папку сквозь прутья решетки. Его указательный палец лежал на корешке папки, и когда она брала ее у него, перегнувшись через барьер, их руки на мгновение соприкоснулись. И это яркой вспышкой отразилось в его глазах.


Я даже на какое-то время забыл, что ваше поколение вообще не умеет читать. Император Марк Аврелий призывал к простоте. Первый его принцип: о любом предмете прежде всего спроси, что он являет собой, каково его строение, какова его причинная сущность.


Тяжелые вещи очень трудно тащить и практически невозможно катить по такому полу. Гнать что-то перед собой – а оно спотыкается, плачет и умоляет и стукается обалделой головой обо что попало – очень трудно, даже опасно.


У нее потемнели зрачки, и, пригубив от ее боли, доктор Лектер нашел, что это поразительное наслаждение…


Сенатор Мартин и Ганнибал Лектер рассматривали друг друга: она – наделенная ярким интеллектом, он – способностями, к которым не подходили обычные человеческие мерки.


«Зачем же это? – думала сенатор. – Ведь идея заключалась в том, чтобы позволить доктору Лектеру сохранить достоинство в официальной обстановке». Сенатор Мартин бросила взгляд на Чилтона и повернулась к Госсэджу, чтобы взять бумаги.


Она не расслышала в его голосе гнева – только холодный профессионализм, совет экономить усилия; это она понимала и принимала. И ответила: – Продолжайте.


Она понимала, что его вопрос по поводу азота был данью ее занятиям судебной медициной и задан, чтобы показать ей, что Крофорд помнит об этом и хочет сделать ей приятное. Но не только это: он хотел, чтобы включился выработанный на этих занятиях и вошедший в кровь и плоть навык дисциплинированного мышления. Интересно, неужели мужчины и вправду считают такой подход весьма тонким, думала она. Любопытно, эти вещи срабатывают, даже если видишь, на что они рассчитаны. Любопытно, как человек, наделенный даром руководить людьми, зачастую оказывается недостаточно проницательным.


Глупость и равнодушие бьют сильнее всего.


Клэрис Старлинг сидела на краешке кровати в номере мотеля, не сводя глаз с черного телефонного аппарата. Сидела уже целую минуту после того, как Крофорд повесил трубку. Волосы у нее спутались, а казенная ночная рубашка перекрутилась на талии – таким неспокойным был слишком краткий сон. Ощущение было такое, будто ей со всего размаху двинули ногой в живот.


– Вряд ли. Попытки прикрыться неумелым бюрократическим враньем еще более опасны, чем неприглядная правда. Нет уж, лучше и не пытайтесь оберечь нас таким способом, благодарю покорно.


Упрятанные глубоко под землю от ржавой балтиморской зари, зашевелились обитатели отделения для особо опасных. Там, внизу, где никогда не наступала тьма, смятенные духом начинали день, словно устрицы в бочке, раскрывая раковины навстречу утраченному морскому приливу. Те божьи создания, что заснули, устав от рыданий, пробуждались теперь для новых слез; буйные прочищали глотки для новых воплей.


– Вам следует достать список людей, получивших отказ во всех этих изменяющих пол центрах. Прежде всего проверьте тех, кто был отвергнут из-за судимости, а среди них обратите особое внимание на домушников. Среди тех, кто пытался скрыть судимость, ищите людей с тяжелыми отклонениями в детской психике, связанными с насилием! Возможно, с изоляцией от общества в детстве. Затем обратитесь к тестам. Вы ищете мужчину, белого, возможно не достигшего тридцати пяти лет, довольно крупных размеров. Он не транссексуал, Клэрис. Он только думает, что это так. И он озадачен и разозлен, потому что ему не хотят помочь. Это все, что я хочу вам сказать, пока не познакомился с делом. Вы ведь оставите его у меня?


По нашей гипотезе мы ищем мужчину, у которого результаты тестирования отличаются от результатов, получаемых у настоящего мужчины-транссексуала.


– Доктор Лектер, мне никогда не удавалось соотнести транссексуализм с насилием. Транссексуалы обычно не агрессивны.


– Символика кокона, куколки – превращение. Гусеницы, червя – в бабочку, дневную или ночную. Билли полагает, что хочет превратиться в женщину. Делает себе костюм девушки из настоящих девушек. Поэтому его жертвы – крупные женщины, костюм должен быть впору. Количество жертв может означать, что он рассматривает последовательную смену костюмов как следующие одна за другой линьки. Он совершает все это в двухэтажном доме. Вы выяснили, почему в двухэтажном?


– Это термин из почившей в бозе веры в психоанализ. Имаго – это образ родителя, захороненный глубоко в подсознании с самого детства и связанный с инфантильным аффектом. Слово это означало восковое изображение – бюст предка, который древние римляне несли во время похоронной процессии… Даже флегматичный Крофорд должен увидеть некую символику в коконе насекомого.


Она не смотрела на него, дабы не встречаться с ним взглядом, испытывать, чей упорнее. Она не хотела противоборства.


Доктор Лектер, убийца, на счету которого девять жизней, глядел на нее, собрав пальцы щепотью под носом. В глазах – беспредельный мрак ночи.


– Большинство деталей будет утрачено, когда рисунок уменьшится до размера ручных часов, – сказала Старлинг. – Это верно, к сожалению. Но представьте себе настольные или стенные часы. Вы полагаете, стоит предлагать эту идею без патента, не опасаясь плагиата?


Анатомически набросок был очень точен. А голова – голова была ее собственная.


Есть ведь и иная возможность: что, если я доверяю вашим суждениям, Старлинг? Что, если я считаю, что вы мой лучший игрок, и я не хотел бы, чтобы вся свора крепких задним умом людишек висела на вашей шее? Зачем мне в таком случае было вас подключать?


Если бы не удар, не потрясение, ей не понадобилось бы столько времени, чтобы вспомнить. Кроме того, она не сразу сориентировалась в ситуации. Но помог лосьон для кожи. ДЛЯ КОЖИ. Теперь она осознала, кто ее похититель. Знание ударило и обожгло страшнее страшного, страшнее всего на свете, и она кричала, кричала, срывая горло, кричала до кашля, и что-то горячее и соленое наполнило рот и вылилось на закрывавшие лицо руки, и засохло, липкое, на тыльной стороне ладоней, а она упала на развернувшийся матрас и, вцепившись пальцами в волосы, опираясь лишь на плечи и пятки, застыла в судороге отчаяния, аркой отбросившей тело от пола.


В полной темноте она слышала едва уловимый звук смыкающихся век, когда зажмуривала глаза.


Тьма вокруг, казалось, гремела от стука ее сердца, от ее громкого дыхания. Порой страх всей тяжестью давил ей на грудь – так охотник убивает попавшую в капкан лисицу, становясь ей на грудь ногами.


– Чего он от нее хочет, доктор Лектер? – Он хочет сделать себе жилет с женскими грудями, – сказал доктор Лектер.


– Вы правы: обмен адекватный. Вы были откровенны, Клэрис, я всегда знаю, так ли это. Думаю, было бы замечательно узнать вас поближе в иных обстоятельствах, так сказать – в личной жизни.


– Он был полицейским, начальником отделения. Как-то ночью он застал на месте преступления двух домушников-наркоманов. Они выходили из аптеки-закусочной через черный ход. Когда он вылезал из своего пикапа, у него заело дробовик, и они его убили.


– О, вам-то я верю. Но существует масса вещей, весьма характерных для человеческого поведения, о которых вы знаете нисколько не более того, как надо правильно сдирать с людей кожу.


– Я считаю, вы обладаете не только знаниями и опытом, но и необычайной проницательностью. Сенатор Мартин дала понять, что если вы поможете нам вызволить Кэтрин живой и невредимой, она, в свою очередь, поможет вам получить перевод в федеральную больницу, и если там есть помещение с окном, вы его получите. Вас могут, кроме того, попросить анализировать письменные психиатрические заключения по профилю личности поступающих пациентов, короче говоря, вы получите работу. Но ослабления мер безопасности не обещают.


– Неправильно построено, но безвредно. У нее дурные советчики.


– Когда вернетесь в Вашингтон, пойдите в Национальную галерею и взгляните на Тицианово «Наказание Марсия»[34], пока картину не отослали назад в Чехословакию. Замечательная вещь, особенно хороши у Тициана детали: посмотрите на Пана – как стремится помочь… и водичку в ведре подносит.


– Клэрис, если кожу сдирают для развлечения, жертву подвешивают вверх ногами, чтобы кровяное давление в голове и груди поддерживалось как можно дольше и сознание сохранялось. Вам это не известно?


– Да. Вы чувствуете, как от него пахнет? Специфический запах пота, напоминающий козлиный, – это транс-три-метил-два-гексеновая кислота. Запомните: это запах, характерный для шизофрении.


– Он видит причинную связь между своим поведением и целями, а это говорит о структурированном мышлении, – продолжала Старлинг. – О том же свидетельствует и способность справиться с рифмой. Его чувства не притуплены – он плачет. Вы полагаете, он шизофреник с признаками кататонии?


– Содержание стиха меняется от «уйти к Иисусу» до «пойти с Христом», – сказала она. – Это осмысленная последовательность: уйти к, прибыть, пойти.


– Эти больные труднее всего поддаются лечению, – ответила она. – Обычно они безвозвратно уходят в себя или у них наступает дезинтеграция личности.


– Я все жду, когда проявится недостаточная глубина аффекта.


– Жизнь слишком скользкая штука, чтобы судить о ней по книгам, Клэрис. Злость представляется похотью, волчанка – крапивницей.


Она подошла чуть ближе к решетке, и он поднял голову. Старлинг показалось, что все тени камеры сосредоточились в его глазах и треугольнике волос надо лбом.


Ей не хотелось заглядывать в клетку доктора Лектера, прежде чем станет ясно, что он ее заметил. Она прошла мимо, не повернув головы, и, ощущая странное покалывание между лопатками, подошла к телевизору и выключила звук.


Звук собственных шагов казался ей слишком громким.


Указательный палец Барни был заложен между страниц толстой книги в бумажном переплете: он боялся потерять страницу. Старлинг прочла название: «Разум и чувствительность», Джейн Остин. Сегодня Старлинг была настроена замечать все вокруг, до мельчайших деталей.


– Научи нас любви, научи равнодушию, научи нас спокойствию и тишине. – Простите, вы что-то сказали? – спросил Алонсо, и Старлинг поняла, что говорила вслух.


Но ей нужна была не только решимость. Тут нужно быть предельно спокойной и твердой, точно нацеленной и острой, словно скальпель хирурга. Нужно сохранять терпение, хоть время поджимает ужасно и следует спешить изо всех сил. Если доктор Лектер и знает ответ, ей придется нащупывать его среди неисчислимых ответвлений его мысли.


– Вы что, и вправду полагаете, что знаете, что вы делаете в данный момент?


Он и виду не подал, что слышит крик, неизменно громкий и без малейших признаков безумия, несущийся из черной дыры колодца: – ПРОШУ-У-У ВА-А-АС!


Была ли его манера вести себя результатом неумелых, но искренних попыток привлечь поклонников-мужчин или полной издевательства и презрения пародией, при мимолетном знакомстве сказать было бы невозможно, но иных знакомств, кроме мимолетных, у него не было.


Он пел, стараясь забрать повыше, ведь на самом деле голос у него был довольно низкий, и сейчас ему казалось, что получается вполне сносно. Гормоны в таблетках, которые он принимал – сначала премарин, а потом диэтилстилбестрол, – вряд ли могли повлиять на голос, но волосы на груди у него поредели, а грудные железы немного припухли. Бесконечные сеансы электрофореза освободили Гама от необходимости бриться – борода больше не росла – и изменили линию волос: теперь надо лбом они образовывали изящный треугольник. Но он все равно не был похож на женщину. Он был похож на мужчину, готового в драке использовать не только кулаки и ноги, но и ногти.


Губкой для мытья посуды Гам попытался спрятать пенис и яички между ногами. Отдернув занавес, он встал перед зеркалом, изогнув бедро. Было больно, но он не обращал на боль внимания.


Гам растерся мохнатым полотенцем докрасна и теперь смазывал тело душистым, смягчающим кожу кремом. Стенное, в человеческий рост, зеркало было задернуто занавесом для душа, спускавшимся с металлического карниза.


Под душем стоял Джейм Гам, мужчина, белый, 32 года, 1 м 85 см, 92 кг, волосы каштановые, глаза голубые, особых примет нет. Имя произносит как Джеймс, но без «с»: «Джейм». Настаивает, что именно так и следует его произносить.


– А Университет Джонса Хопкинса и Балтиморский отдел по расследованию убийств смогут промолчать о насекомом в горле Клауса? Можем мы рассчитывать, что это не попадет в газеты?


Служебный опыт Старлинг был невелик, но она прекрасно понимала, что для начальника отдела поездка в машине наружного наблюдения по поводу вроде сегодняшнего – дело вовсе не обычное. Ведь он мог прекрасно проинструктировать ее по радиотелефону. И она была счастлива, что он этого не сделал.


Старлинг видела: Крофорд предпочел эту машину из-за особой системы связи, обеспечивавшей невозможность подслушивания. Но было бы легче и удобнее делать все это из собственного кабинета. Здесь ему приходилось вести записи на узеньком столике в тусклом свете бокового плафона, и его блокнот подпрыгивал каждый раз, когда колеса попадали на залитые гудроном стыки дорожного покрытия.


Значит, Крофорд боится, что Рут Мартин может вмешаться и обратиться к доктору Лектеру. А это было бы непоправимой ошибкой.


– Значит, доктор Лектер должен думать, что мы обращаемся к нему исключительно из-за его теоретических знаний и богатого опыта? – спросила Старлинг.


– С вами-то он разговаривает, Старлинг. – Лицо Крофорда было таким печальным, когда он произнес: – Я считаю, вы справитесь.


В лотке нержавеющей стали на рабочем столе лежал «Клаус» – отрезанная голова, которую она, Старлинг, обнаружила в боксе на складах Сплит-Сити.


Но незадолго до рассвета мемфисский полицейский, производивший обход Винчестер-авеню в связи с жалобами на частые ограбления, остановил старика с тележкой, подбиравшего жестяные банки и всякий мусор у края дороги. В тележке полицейский обнаружил женскую блузку, застегнутую спереди на все пуговицы. На спине блузка была разрезана вдоль, как погребальное платье. По метке прачечной определили, что блузка принадлежала Кэтрин Бейкер Мартин.


Восточный Мемфис, штат Теннесси. Кэтрин Бейкер Мартин и ее самый близкий друг смотрят вечернюю передачу по телевидению у него дома, покуривая набитый гашишем кальян.


– Как – вывел? – Ну, в особой клетке, в теплом помещении, кормил гусениц листьями акации, пока они не стали готовы закутаться в кокон. Не так уж это трудно. – Это что, хобби такое? Оно популярно? Если не говорить о профессионалах, многие этим увлекаются?


– Думаю, да. Смотрите, как раз перед смертью она начала выбираться оттуда собственными усилиями. В коконе образовалось неправильной формы отверстие. Вот тут, видите? Тут придется повозиться.


– Лепидоптера – очень большое семейство. Примерно тридцать тысяч дневных и около ста тридцати тысяч ночных бабочек. Мне хотелось бы вынуть ее из кокона. Это необходимо, если мы хотим ее точно определить.


Ну ладно, значит, это крупное насекомое в стадии куколки. Большинство наиболее развитых форм насекомых проходят эту стадию. Очень многие переживают зиму именно в этом виде.


– Прежде всего, в нормальных природных условиях такие насекомые не могут внедряться в тело человека и, помимо того, не могут оказаться в воде, кроме как в результате непредвиденной случайности, – заявил Пилчер. – Не знаю, насколько хорошо вы знакомы с жизнью насекомых и что именно хотите от меня услышать.


– Тогда у него крытый грузовик, или фургон, или многоместный автомобиль – что-то длинное.


– Прекрасно, – сказал Крофорд. – Когда пользуетесь спецсвязью, Старлинг, не забывайте обращаться к полицейским по фамилии. Они это ценят, настраиваются более дружелюбно. Ведь их знают наверху! Тщеславие не дает им забыть, что надо позвонить и сообщить, если появится что-то новое. Ожог на щиколотке жертвы что-нибудь говорит вам?


– Доктор Лектер еще сказал, что Буффало Билл живет в двухэтажном доме. Мы это так и не обсудили. Как вы думаете, почему он это сказал? – А вот это не просто догадка Он, скорее всего, прав и мог бы сам объяснить вам это, только ему хотелось вас подразнить. В этом и заключается его единственная слабость: он должен во что бы то ни стало выглядеть умным, умнее всех. И много лет ему это вполне удавалось.


Молоденький водитель, казалось, испытывал такое благоговение перед Крофордом, что, по мнению Старлинг, вел машину с излишней осторожностью. Она не винила юнца: курсанты академии знали назубок, как догмат веры, что агент из команды Крофорда, повинный в последнем ДТП, теперь занимается расследованием мелких краж на станции дальнего радиолокационного обнаружения где-то у Полярного круга.


– Да вы не пейте, просто подержите вот тут, пониже шеи, а потом сзади, там, где выступ на затылке. От холодного полегче станет. Мне всегда помогает.


– Магнето – рыбу глушить, – сказала Старлинг. – Глушат рыбу электротоком: провода в воду опустят и давай ручку крутить. Рыба всплывает, и остается только сачком подбирать.


– Эти Фрэнклины снасть ставили, а крючки слишком близко у них. Это нарушение. Может, они потому и не заявились до нынешнего-то утра.


– Надо будет взять анализы на серотонин в местах, где крючки повредили кожу, – сказал Крофорд. – Я предупрежу патологоанатома.


– ГЛУШИТЕЛЬ АВТОМ… глушитель автомашины. Тут как-то Билли Петри застрелили насмерть и засунули его в багажник, да? В его же собственный. А жена на этой машине двое или трое суток все ездила – мужа искала. Когда его сюда принесли, глушитель-то был горячий под багажником и обжег его, вот так же точно, только у него было на бедре, – объяснил Ламар. – Я продукты в багажник и не кладу никогда, потому мороженое там тает.


– Возьмите образцы грязи и твердых частиц и соскоб лака с ногтей, – ответил Крофорд. – А им скажем, когда получим результаты.


– Отлично, Старлинг. Это контактное входное отверстие стреляной раны над грудиной. Газы, образующиеся при выстреле, расширяются между кожей и костью и разрывают кожу, вокруг пулевого отверстия образуется рана в форме звезды.


Доктор Эйкин и Старлинг переглянулись, как бы узнавая друг друга; оба испытывали странное смущение, смешанное с не менее странным чувством удовольствия от встречи.


И такой образ возник в памяти, помогая ей и одновременно пронзая болью все ее существо.


Единственным современным предметом в этой комнате был ярко-зеленый пластиковый мешок с плотно задернутой молнией, в котором доставили труп.


Вот так, в бальзамировочной, с обоями в розах, огромных, словно кочаны капусты, и лепным потолком, в белом каркасном доме – а такие дома она помнила с детства и понимала, – Клэрис Старлинг воочию увидела первое прямое свидетельство художеств Буффало Билла.


– Вот именно. Он научился выстраивать свои взаимоотношения с нами, и я не питаю больших надежд на то, что он в конце концов свернет себе шею. Суицидом тут и не пахнет.


Теперь перед ней был Джек Крофорд, вышедший на охоту. Глаза его смотрели ясно и холодно, как смотрит в окно морозный зимний день. Крофорд раскрыл папку там, где была карта центральных и восточных штатов. Места, где обнаружены тела жертв, отмечены на карте россыпью точек, очертаниями слегка напоминающей созвездие Орион – такой же ничего не говорящей и неправильной формы.


Уилл Грэм, самая классная гончая в своре Крофорда, о нем в академии ходили легенды; теперь он живет и пьет во Флориде, и на его лицо невозможно смотреть – так говорят о нем в конторе.


Его можно поймать. Старлинг ухватилась за эту мысль, с ней легче было высидеть в невозможной, становящейся все теснее и теснее кабине крохотного самолетика с кипой устрашающих фактов в папке на коленях. Она поможет остановить это чудовище. И тогда чуть липнущую к пальцам блестящую папку положат на место, задвинут ящик и защелкнут замок.


Унизительность положения, в котором оказалась жертва, разрушительное воздействие стихий, неделикатность чужих равнодушных глаз – все это вызывает гнев, если только твоя работа позволяет тебе испытывать гнев.


Все жертвы были найдены обнаженными. В двух случаях у дороги, недалеко от места похищения, обнаружили принадлежавшие похищенным вещи, причем верхнее платье на спине было разрезано, как погребальная одежда.


Это означало, что он не бродяга и имеет постоянное место жительства. Он вроде ядовитого паука в черной дыре люка. И у него есть нора. Неизвестно где.


Не было обнаружено прямой связи между местом похищения жертвы и местом, где ее труп сбрасывали в воду.


Он почти наверняка был белым и мужского пола: белым, потому что серийные убийства преступник совершает обычно в пределах своей этнической группы; мужского пола – потому что серийные убийства, совершаемые женщинами, в наше время практически неизвестны.


Речная вода уничтожала отпечатки пальцев, смывала волоски и волокна, не оставляя никаких следов убийцы, никаких улик.


Это было практически все, что знали о нем представители закона, действительно все, кроме, пожалуй, того, что у него был по крайней мере один револьвер. Судя по пулям, извлеченным из тел убитых им женщин, это был револьвер тридцать восьмого калибра, видимо «кольт» (на всех пулях были следы шести левых нарезов), и парень предпочитал специальные мощные патроны – «магнум-357».


И Клэрис подумала: а что чувствует человек, ожидая, что вот загорится сигнал у двери самолета и нужно прыгать? Что он чувствует, бросаясь в воющую тьму за бортом?


Края взлетной полосы расплылись и исчезли. На востоке блеснул луч солнца, отразившись от вод Чесапикского залива. Крохотный самолетик лег на курс.


А затем, неожиданно для самого себя, Бригем вдруг сказал: – С богом, Старлинг. Странно было услышать такое от офицера морской пехоты. Да и сам он не понимал, откуда это вдруг взялось, и почувствовал, как жарко стало лицу. – Спасибо… Спасибо большое, мистер Бригем.


Вечером в воскресенье по всем телеканалам прошла сцена битвы с телеоператорами, и Старлинг не сомневалась, что села в хорошую лужу. И за все это время – ни слова от Крофорда, ни слова из Балтиморского отделения ФБР. Как будто она просто бросила свой отчет в выгребную яму.


– Буффало Билл живет в двухэтажном доме, – сказал доктор Лектер и выключил в камере свет. Больше он не сказал ни слова.


– Какие-нибудь воспоминания или картины возникают в вашем мозгу в таких случаях независимо от вашей воли? – Может быть. Я как-то не задумывалась над этим.


Когда-то для кого-то это был привычный мир, кем-то избранный и созданный и отделенный в чьем-то сознании тысячами световых лет от потока машин, катящих по шоссе номер 301.


«Ну, единственный, кого надо бы опасаться, – это коричневый паук-волк, а они живут в норках, – успокаивала себя Старлинг. – Остальные не больно-то кусаются, а если и кусаются, то не больно».


Но Старлинг вовсе не была уверена, что ей самой когда-нибудь снова удастся попасть сюда. Крофорду будет гораздо проще поднять трубку и поручить все это дело балтиморской конторе ФБР.


Не его вина, что день потерян: вернувшись под вечер из деловой поездки в Чикаго, где пробыл неделю, он прямо с самолета явился к себе в контору, чтобы встретиться с Клэрис.


Йоу был умен, толст и одышлив.


Под тяжестью водителя «бьюик» чуть осел на левый бок, отметила Клэрис, следуя за ним на служебном «плимуте» под проливным дождем.


– А вы задумались хоть на минуту о том, что нужно получить ордер на осмотр машины Распая?


– Почему вы решили, что автомобиль, на котором ездил Распай, был его единственной машиной?


На складе утиля подтвердили, что машина уже разобрана и пущена под пресс, чтобы пойти в переплавку. Мастер проверил по спискам серийный номер машины и сообщил его Старлинг.


Старлинг услышала такой привычный говорок жителя арканзасских холмов, что сразу приободрилась: она и сама могла говорить так с кем угодно, стоило лишь захотеть, а время поджимало.


– Услуга за услугу, Старлинг. Разработайте свою левую до должного уровня, и пусть эти неженки в брюках краснеют от стыда.


Она прекрасно понимала, что Крофорд сейчас подкидывает ей незначащее дело, словно полудохлую, не способную уже бегать мышь – неопытному котенку. Но он ведь хочет научить ее работать. Он хочет, чтобы у нее получалось. Для нее это значило гораздо больше, чем вежливость и учтивый тон.


Встав перед зеркалом, Крофорд говорит себе, что он не болен, что он не должен отправиться под землю вместе с Беллой, что он здоров. Поймав себя за этим занятием, он испытывает жгучий стыд.


Ветер с юга принес тепло; окна открыты; виргинский воздух свеж и мягок; слышно, как во тьме окликают друг друга лягушки.


Гудка она так и не услышала: в трубке неожиданно прозвучал его голос, очень тихий и ровный


Впоследствии стало известно, что президент Филармонического общества лечится от анорексии (отсутствия аппетита) и алкоголизма в специальном санатории в Базеле.


Президент и дирижер утверждали, что совершенно не помнят, что подавалось на обед, хотя доктор Лектер славился изысканностью своего стола и публиковал многочисленные статьи в изданиях для гурманов.


Казалось, убийства, совершенные им, сделали его неспособным на грубость более мелкого масштаба. «А может быть, то, что меня вот так отметили, странным образом возбуждает его», – подумала Старлинг. Она не могла понять, в чем дело. Красноватые искры в его глазах слетались во тьму зрачка, словно светлячки во тьму пещеры.


Клэрис снова стояла перед клеткой Лектера, и глазам ее предстало редкостное зрелище: доктор волновался. Она знала: он чувствует этот запах, он ведь чувствует любой запах. – Мне очень жаль, что это случилось. Невоспитанность, грубость – несказанно безобразны.


Клэрис уже овладела собой, словно встав на холодные стальные рельсы собственной воли. И шла вперед, к двойным бронированным дверям.


Это ужасно – быть умной, курсант Старлинг.


Он прервал ее, подняв ладонь. Клэрис заметила, что рука у него очень красива, а средних пальцев – два, совершенно одинаковых, но это не нарушает изящества кисти. Редчайшая форма полидактилии.


– Его прозвали Буффало Биллом, потому что он не только убивал, но еще и… свежевал… туши.


Клэрис Старлинг вдруг обнаружила, что выглядит в собственных глазах уже не перепуганной девчонкой, а неумной и пошловатой особой. И первый облик казался ей теперь меньшим из двух зол.


Они делят людей, совершающих серийные убийства, на две группы: одних числят по разряду организованных, другие у них дезорганизованные.


– Память, офицер Старлинг, – это единственное, что заменяет мне вид из окна.


Она подошла чуть ближе к решетке и почувствовала, как по коже побежали мурашки.


В хорошо поставленном голосе – чуть слышный скрежет, будто скрежет ржавого металла, – возможно, результат долгого молчания. Глаза доктора Лектера карие, с красноватым оттенком, почти вишневого цвета, и, когда отражают свет, в них загораются красные огоньки. Создается впечатление, что эти огоньки искрами слетаются к зрачкам.


Он был невысок ростом, пластичен; в его руках, в движении плеч чувствовалась гибкая сила. «Как у меня самой».


Он поднял голову, оторвавшись от журнала. На какое-то головокружительное мгновение ей показалось: от его пристального взгляда исходит странное жужжание. Но это от волнения шумело у нее в ушах.


Черт возьми, как ты не разобрала сразу, что это за тип? Может, он вовсе не такое уж ничтожество, может, он все-таки хоть что-нибудь знает, что-нибудь полезное. Что, от тебя убудет, если ты пококетничаешь чуть-чуть, хоть тебе это и не так уж хорошо удается?


Клэрис отвела глаза, чтобы не видеть его улыбки, и сразу же ощутила, что он отметил это, почувствовав ее отвращение.


Одни сотрудники больницы иногда называют этот стол крепостным рвом, другие и представления не имеют, что такое крепостной ров. Когда Клэрис Старлинг появилась в кабинете, доктор Чилтон и не подумал приподняться из-за стола.


Делайте свое дело спокойно, только не забывайте ни на минуту, кто перед вами.


– Кажется, какой-то грязный журнальчик предложил ему пятьдесят тысяч долларов за кулинарные рецепты? – спросила Старлинг. – Я помню что-то в этом роде.


– Психиатр, доктор Ганнибал Лектер, – ответил Крофорд. Последовало молчание. Оно всегда наступало, если это имя упоминалось в мало-мальски цивилизованном обществе.


Но Клэрис прекрасно знала, что происходит, если женщина начинает с секретарской работы: ярлычок «секретарша» пристанет – его не отлепить до конца дней своих. Сейчас придется выбирать. Нужно сделать правильный выбор.


– Это Программа профилактики особо тяжких преступлений. Я читала об этом в «Бюллетене правоохранительных органов». Там писали, что вы работаете над базой данных, но программа еще не введена в действие.


– Вы изучали криминологию и судебную медицину, но у вас нет опыта оперативной работы. Нам нужен по меньшей мере шестилетний стаж практической работы. – Мой отец был начальником полицейского участка. Я эту жизнь знаю.


Однако что-то у него было не в порядке.


Старлинг была не из тех, кто просит об одолжении или навязывается в друзья, но то, как повел себя Крофорд, смутило ее и огорчило. Теперь, снова встретившись с ним, она с сожалением отметила, что он нравится ей по-прежнему.


Всем, кто хоть изредка держал в руках газету, было ясно: отделу психологии поведения чертовски не везет. Клэрис Старлинг очень не хотелось думать, что Крофорд пьет: в этой конторе такое и представить себе было невозможно.


В волосах запутались травинки, на форменной куртке курсанта академии – зеленые пятна травяного сока: на стрельбище отрабатывали бросок на землю под огнем при захвате бандитской группы.


Отдел психологии поведения ФБР.


Я, наверное, глубоко порочна.


Голова в банке была отсечена точно под челюстью и смотрела прямо ей в лицо; глаза побелели от спирта, в котором голова хранилась. Рот раскрыт, язык слегка высунут и совсем серый.


Снаружи послышался голос мистера Йоу.


– Незадолго до рассвета проглотил собственный язык. Чилтон полагает, что Лектер уговорил его сделать это. Ночной дежурный слышал, как Лектер о чем-то говорил Миггзу – очень тихо. Лектер многое знал о Миггзе.


Большинство из вас вообще не привыкли сжимать ничего тверже собственных…


Улыбка, обнажившая мелкие белоснежные зубы.


– Точно. Манеры – первое дело! Самое главное – чтоб этот сукин сын умел себя вести!


Он забавный парень, очень забавный. Я теперь поняла, что самое главное в мужчинах. Они должны быть забавны. Это, конечно, после денег и покладистости!


Я хочу, чтобы вы видели только результат, Старлинг, сосредоточились на нем. Только он имеет значение. Вы добивались информации. Вы за нее заплатили. Вы ее получили. Теперь мы сможем ее использовать. Она стала не менее – или не более – важна оттого, что Чилтон влез в это дело. Просто теперь, скорее всего, мы от Лектера больше ничего не получим. Возьмите сведения о Буффало Билле, которые получили от Лектера, сохраните эту информацию. Заморозьте все остальное: напрасные усилия, потери, Чилтона, собственный гнев. Заморозьте все это. Придет время – мы врежем Чилтону, век нас не забудет. Заморозьте все лишнее и уберите от себя подальше. Чтобы видеть только результат, Старлинг, только цель. Жизнь Кэтрин Мартин. И шкуру Буффало Билла. Не отрывайте глаз от цели. Если вы способны сделать это, вы мне нужны.


Используйте его с толком, и оно научит вас многому. Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы или нет контролировать ситуацию. Командовать людьми. Глупость и равнодушие бьют сильнее всего. Чилтон туп как пробка. Его чертова глупость может стоить Кэтрин Мартин жизни. Но может быть, и нет. Ведь есть мы, мы – ее шанс, Старлинг. Кстати, какова температура жидкого азота в лабораторных условиях?


– Хочешь, – ответила Старлинг.


Не хочу навязывать тебе свое мнение, – сказала она. – Хочешь, – ответила Старлинг.


– За это трудненько заплатить… – Это точно. Но можно ведь получить стипендию. Прислать вам проспект с правилами приема? – Ага. Я вот подумала… Фредрика была так рада за меня, когда я, знаете, получила эту работу. Она прямо вне себя была от радости – у нее ведь никогда не было такой работы, чтоб в офисе… Она думала, это поможет мне подняться наверх… Ха-ха! Сплошные папки да бумаги! И целый день телефонные звонки! Она-то думала, у меня работа интересная! Да что она вообще понимала, толстая дурочка! В широко раскрытых глазах Стейси стояли слезы. Она откинула голову, чтобы тушь не потекла. – Ну так что, напишете мне адреса? – Ага. Только лучше я за своим столом, у меня там компьютер и книжка телефонная, и вообще… И она вышла, все так же откинув голову и ориентируясь, видимо, по потолку. Единственное, к чему теперь стремилась Старлинг, был телефон. И едва Стейси успела выйти из кабинета, тут же набрала вашингтонский номер, чтобы узнать последние новости.


Властелин мрака, королева тьмы.


Большинство из вас вообще не привыкли сжимать ничего тверже собственных…


У нее за спиной, на экране телевизора, проповедник беззвучно воздевал руки горе.


Восточный Мемфис, штат Теннесси. Кэтрин Бейкер Мартин и ее самый близкий друг смотрят вечернюю передачу по телевидению у него дома, покуривая набитый гашишем кальян


У любого места на земле есть свое время суток, когда оно выглядит неотразимо. И каждый живущий неподалеку знает этот час и с нетерпением ждет его.


Что там ребята говорили об обязательном выходе на пенсию после пятидесяти пяти? Ты любишь свою работу, но она больше не любит тебя… Он уже не раз видел такое…


Он очень любил свой револьвер – и было за что, – роскошный «кольт-питон» с корпусом из нержавеющей стали и длинным шестидюймовым стволом. Специалисты фирмы «Кольт» отлаживают спусковые механизмы системы «питон» вручную. Держать его в руке – одно удовольствие.


Закругленное лезвие штыка – лучшее орудие для сдирания шкуры, им почти невозможно ее повредить.


Крофорд поковырял траву носком ботинка. Потом поднял на нее взгляд, заглянул в глубину ее глаз, где светились бесконечные просторы прерий. Да, упорная девочка. Как Белла.


Когда Старлинг была маленькой, ее всегда учили, что воровство – самое гнусное, самое отвратительное преступление, не считая, конечно, изнасилования и убийства из-за денег. Даже непредумышленное убийство лучше, чем воровство.


Теперь следующий вопрос: ты хоть что-нибудь знаешь к экзамену по Четвертой поправке?


Череп – человеческий череп – смотрел с ее спины своими черными глазницами. Четкие обводы впалых щек, оскаленный рот…


Я вовсе не считаю, что, становясь старше, мы делаемся мудрее, Старлинг. Но мы учимся более успешно лавировать в адском пекле.


Поскольку Распая нет в живых и его ни в чем не подозревают, то, если мы получим разрешение его душеприказчика осмотреть машину, этот обыск будет иметь законную силу и плоды его могут быть приняты в качестве доказательства при решении других юридических вопросов.


Знаете, во время переписи один счетчик попытался меня квантифицировать. Я съел его печень с бобами и большим бокалом «Амарона».


И если эти бусы стали казаться уродливыми и липкими, что еще покажется таким же на пути вперед и вверх?


Знаете, во время переписи один счетчик попытался меня квантифицировать. Я съел его печень с бобами и большим бокалом «Амарона».


И если эти бусы стали казаться уродливыми и липкими, что еще покажется таким же на пути вперед и вверх?


Скучно. Ску-у-у-ш-но. Это ужасно – быть умной, курсант Старлинг.


А знаете, как вы выглядите, на мой взгляд, вы – с вашей дорогой сумкой и дешевыми туфлями? Вы самая настоящая деревенщина, правда тщательно отмытая и отчищенная; пробивная деревенская бабенка, у которой все же есть некоторый вкус. Глаза у вас – как дешевые камушки, что дарят на день рождения: никакой глубины, поверхностный блеск, так и загораются, когда вам удается получить хоть крошечный, да ответ. Но за всем этим кроется ум.


Это глупо и неправильно. Никогда не пытайтесь ответить остротой на остроту. Послушайте, попытка понять остроту и ответить на нее в том же духе заставляет собеседника совершить в уме поспешный и не относящийся к предмету беседы поиск, резко нарушающий настрой. Ведь успех беседы зависит от настроения, от той атмосферы, в которой она протекает.


Если да, кто же его совершил? Если Он – там, наверху, Он просто наслаждается подобными деяниями, офицер Старлинг. И тиф, и лебеди – от одного творца.


Элан был облачен в нечто пижамоподобное – такая одежда выдавалась пациентам больницы. Он протирал пепельницы полой рубахи. Забирая из рук Клэрис пальто, он надул щеки и поцокал языком. – Спасибо, – сказала она. – Всегда пожалуйста, – ответил Элан. – А ты часто какаешь? – Что вы сказали? – Какие они у тебя выходят? Дли-и-ин-ные? – Дайте-ка я повешу все это где-нибудь сама. – Тебе же ничего там не мешает, между ногами, – ты можешь вот так наклониться и посмотреть, как они у тебя вылезают и меняют ли цвет от воздуха. Ты что, никогда так не делаешь? Правда, похоже, вроде у тебя вырос длинный коричневый хвост, а?


Познакомились они в Ливорно, в Италии. Он тогда служил в армии, а она – в штабе НАТО. Ее звали Филлис. Они бродили по набережным над сверкающей под солнцем водой, и один из лодочников вдруг окликнул ее: «Эй, bella!» И с тех пор она стала для него Беллой. А в Филлис превращалась, только когда они ссорились.


Доктор Лектер, я разрешу передать вам удостоверение. Но если вы его не вернете, как только я попрошу вас это сделать, если придется всех вокруг беспокоить, чтобы получить его обратно, я буду ужасно огорчен. А если вы меня огорчите, вас свяжут и вы будете лежать так до тех пор, пока у меня не улучшится настроение. Кормление через трубку, подгузники и резиновые штаны – их меняют два раза в день, в общем, обычная процедура. И почту вашу задержу на целую неделю. Ясно? – Разумеется, Барни.


Интересно, неужели мужчины и вправду считают такой подход весьма тонким, думала она. Любопытно, эти вещи срабатывают, даже если видишь, на что они рассчитаны. Любопытно, как человек, наделенный даром руководить людьми, зачастую оказывается недостаточно проницательным.


Используйте это время с толком, и оно многому вас научит. Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы контролировать ситуацию или нет. Командовать людьми».


Она не расслышала в его голосе гнева – только холодный профессионализм, совет экономить усилия; это она понимала и принимала.


Пилчер провел языком по зубам, не раскрывая рта. Язык.


У чувства благодарности короткий век.


Как розы! Это что, от той растирки, которой она мазала ноздри в морге?!


Ребята еще сказали, что цвет билирубина точно соответствует цвету волос Чилтона.


Следом на экране возникло имя «Чилтон» с добавлением странных цифр: C33H36ILTN4O6.


Запись уже в лаборатории, Джек, эти каракули, что Лектер оставил в сортире. Буквы и цифры – это формула. Биохимия. C33H36N4О6 – это формула пигмента в желчи человека, который называется билирубин! Ребята из лаборатории говорят, что это основной цветообразующий фактор в кале человека.


Он вытянул руку и просунул папку сквозь прутья решетки. Его указательный палец лежал на корешке папки, и когда она брала ее у него, перегнувшись через барьер, их руки на мгновение соприкоснулись. И это яркой вспышкой отразилось в его глазах. – Спасибо, Клэрис. – Вам спасибо, доктор Лектер. Именно таким он и остался в памяти Старлинг. Одно-единственное мгновение, когда он ни над кем не насмехался, никого не дразнил.


И он прекрасно понимал, что человек пожилой, стремящийся всегда казаться мудрым, может переиграть, переборщить, притвориться, а ложная мудрость смертельна для молодых, поверивших фальшивому наставнику.


Досель нетленную красу ее ланит?


Как знать философам, что меж собой гадают,В каком огне сей бренный мир сгорит,Не тот ли это жар, что день за днем сжигает.


Но существует масса вещей, весьма характерных для человеческого поведения, о которых вы знаете нисколько не более того, как надо правильно сдирать с людей кожу.


Жизнь слишком скользкая штука, чтобы судить о ней по книгам, Клэрис. Злость представляется похотью, волчанка – крапивницей.


Научи нас любви, научи равнодушию, научи нас спокойствию и тишине.


Раз не умеешь играть без рева, Клэрис, тогда марш домой.


Старлинг была не из тех, кто просит об одолжении или навязывается в друзья, но то, как повел себя Крофорд, смутило ее и огорчило.


Ну-с, – произнес Лектер, усаживаясь у стола боком, чтобы быть лицом к ней, – так что же вам сказал Миггз? – Кто? – Многократник Миггз, в камере немного дальше по коридору. Он ведь вас обругал. Что он сказал? – Он сказал: «От тебя п…дой несет».


Послушайте, попытка понять остроту и ответить на нее в том же духе заставляет собеседника совершить в уме поспешный и не относящийся к предмету беседы поиск, резко нарушающий настрой.


Занятия, обычная школьная рутина, не помогали. Весь день происходящее вокруг казалось ей нереальным и отдаленным, словно скрытым где-то за горизонтом. Шум, разговоры, отдельные голоса доносились до нее издали, как порой ветер доносит шум огромного стадиона.


Вы знаете, что такое имаго, Клэрис? – Взрослое крылатое насекомое.


«Нет ничего такого, чем мы могли бы пригрозить ему, ибо нет в мире страшнее того, с чем ему приходится встречаться ежедневно и ежечасно. Все, что мы можем сделать, – это попросить его прийти к нам. Мы можем обещать ему доброе отношение и облегчение страданий, и обещать это совершенно искренне и честно».


Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы или нет контролировать ситуацию. Командовать людьми. Глупость и равнодушие бьют сильнее всего.


Ваш приятель Миггз умер, – сказал Крофорд. – Вы все мне рассказали, Старлинг.


Одна из них – его, на другой неподвижно лежит его жена, Белла.


Джек Крофорд – ему недавно исполнилось пятьдесят три.


Распай был девятым в списке известных балтиморской полиции жертв Лектера.


Поищите свои «валентинки» в машине Распая.


Сейчас у нас Великий пост, до святого Валентина осталась всего неделя… Ммм.


Это Флоренция, вон там – палаццо Веккьо и Дуомо – вид с форта Бельведер.


Вы имеете в виду Фредерика Чилтона, доктора наук.


Восьмого июля тысяча девятьсот семьдесят шестого года, во второй половине дня, он пожаловался на боль в груди, и его отвели в диспансер.


Доктор Фредерик Чилтон, пятидесятидвухлетний директор Спецбольницы штата Мэриленд.


Психиатр, доктор Ганнибал Лектер.


У чувства благодарности короткий век… А вам, с вашим-то характером, насколько я понимаю, скоро потребуется ее помощь.


Зависть – грех очень земной: мы начинаем завидовать чему-то конкретному, осязаемому, тому, что видим каждый день.


Используйте это время с толком, и оно многому вас научит. Это самое трудное испытание – испытание гневом и отчаянием. Не позволяйте гневу и отчаянию помешать вам мыслить. В этом суть, от этого зависит, сможете вы контролировать ситуацию или нет. Командовать людьми.


Это термин из почившей в бозе веры в психоанализ. Имаго – это образ родителя, захороненный глубоко в подсознании с самого детства и связанный с инфантильным аффектом. Слово это означало восковое изображение – бюст предка, который древние римляне несли во время похоронной процессии…


Специфический запах пота, напоминающий козлиный, – это транс-три-метил-два-гексеновая кислота. Запомните: это запах, характерный для шизофрении


Мы редко готовим себя к трудностям, прогуливаясь на природе – в лугах или на усыпанных гравием аллеях; обычно мы делаем это в последний момент, в каких-нибудь тесных и темных помещениях без окон, в больничных коридорах, в комнатушках вроде этой, с видавшей виды кушеткой и пластиковыми пепельницами с рекламой «Чинзано», с занавесями ядовитого цвета, закрывающими не окна, а голые бетонные стены. Мы готовимся, мы продумываем и заучиваем наизусть жесты, чтобы суметь повторить их даже в страхе, даже пред лицом самой Судьбы.


«Разум и чувствительность», Джейн Остин.


Они считают, ему важно деперсонализировать жертву, взглянуть на нее просто как на предмет, прежде чем убить.


У многих шизофреников, а особенно у страдающих паранойей, бывает именно эта специфическая галлюцинация – что ими управляет чуждый разум.


ММП, тест Роршаха не приходилось, – ответила она. – Еще проводила ТАТ, а детям давала Гештальт-тест Бендер.


Зимний закат, а не девушка, такой она мне представляется…


Умение владеть собой не подвело ее и на этот раз.


Самое скверное заключалось в том, что Фредрика и Гам действительно были друзьями – до самого конца. Последнее письмо она написала ему уже из колодца.


Когда он проявил свои истинные намерения? Может, это она обнаружила, что он хранит в своем подвале? Каким было ее лицо, когда он проявил свою истинную сущность? И сколько она после этого еще прожила?


Старлинг с трудом заставила себя прочесть их – столько в них было надежды, ужасной тоски, одиночества, столько выражений искренней любви к Гаму! «Мой самый дорогой, тайный друг моей души, я люблю тебя! Никогда не думала, что произнесу эти слова! Но самое прекрасное – это произносить их в ответ на такие же слова!»


Когда Старлинг была маленькой, ее всегда учили, что воровство – самое гнусное, самое отвратительное преступление, не считая, конечно, изнасилования и убийства из-за денег. Даже непредумышленное убийство лучше, чем воровство.


Первым, что здесь бросалось в глаза, были застекленные ряды бесконечных полок с черепами, представляющими развитие человечества от Рождества Христова.


– Что он делает, этот человек, за которым вы охотитесь? – Он убивает… – Да нет же! – воскликнул доктор Лектер, нетерпеливо мотнув головой от ее тупоумия. – Это случайность! Что им движет, чем он озабочен в первую очередь, для чего ему нужны эти убийства, какую роль они выполняют? – Комплекс неполноценности, недовольство, сексуальная неудов… – Нет! – Что же тогда? – Он завидует. Чего-то домогается. Чего-то жаждет. По сути дела, он жаждет быть всем тем, чем являетесь вы. Это его сущность – жаждать и домогаться.


На самом деле он вообще никакой, вроде у него внутри совсем пусто – ничего нет, и он рвется эту пустоту заполнить хоть чем-нибудь и злится, что не выходит. Стоило ему войти в комнату, возникало такое чувство, что в комнате еще более пусто стало, чем до этого было.


На самом деле он вообще никакой, вроде у него внутри совсем пусто – ничего нет, и он рвется эту пустоту заполнить хоть чем-нибудь и злится, что не выходит.


Оцените статью
Афоризмов Нет
0 0 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Теперь напиши комментарий!x